Культурная атмосфера

Только в юбилейных статьях, посвященных видным деятелям страны, исчезали упоминания о причинах гибели почти каждого из них в 1937-1938 годах. Словом "волюнтаризм" заменили формулу "нарушения социалистической законности и отступления от ленинских норм государственной и партийной жизни", свержение Хрущева подавалось как защита демократических завоеваний. Свидетельством того, что далеко не все благополучно в стране победившего социализма, стала разработка экономической реформы, названной по имени тогдашнего председателя Совмина косыгинской. Реформа эта, представлявшая собой первую робкую попытку дать хотя бы маленькую толику экономической самостоятельности производителям, освободить их от жесточайшей директивной регламентации сверху, была принята под фанфары и тихо спущена на тормозах. С 1963 года стали закупать зерно за границей. Полки магазинов становились все просторнее, очереди в продуктовые магазины все длиннее. Зато праздников учреждалось все больше и больше. Страна все чаще праздновала и ликовала.

"Оттепельная" эйфория кончилась. Надежды на возможности демократического развития путем усовершенствования существующей государственной системы растаяли. Полная ясность наступила в августе 1968 года, когда танки стран Варшавского договора вошли в Прагу, столицу дружественного социалистического государства: тоталитарная макросистема не смогла допустить даже идеи все того же социализма, но "с человеческим лицом", провозглашенной Дубчеком и его единомышленниками.

Идея светлого коммунистического будущего, которой власти десятилетиями манили народ, призывая претерпеть очередные трудности, явно теряла привлекательность. И хоть Хрущев завершил XXII съезд КПСС обещанием: "Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!" - в это уже никто всерьез не верил. Партийная идеология, стремясь как-то заполнить образующийся вакуум веры, стала судорожно придумывать новые исторические вешки - появилась концепция многоступенчатого движения от социализма к коммунизму - неразвитой, развитой, высокоразвитой социализм. Из осторожности предупреждали, что ступеней много и конца этой лестнице пока не видать. Но и эта паллиативная идея уже не успокаивала и не обнадеживала - на нее почти не отреагировали. С середины 60-х годов в самой психологической атмосфере образовалось устойчивое двоемыслие: с разного рода трибун и кафедр произносились коммунистические заклинания, их спокойно выслушивали, по команде аплодировали, если требовалось - повторяли, но это все приобрело характер привычного омертвелого ритуала, который надо исполнять - по закоренелой привычке или из страха навлечь гнев власть предержащих. А дома, на кухне, в приватном кругу, говорилось совсем другое.

Сложившаяся ситуация требовала действий по поиску выхода. Силы, пришедшие к власти в результате внутрипартийного переворота в 1964 году, видели выход в возврате к "дооттепельным" порядкам. Но "глоток свободы", который вдохнули люди за минувшее десятилетие, оказался живителен - впервые за сорок лет, прошедших после уничтожения открытой оппозиции режиму, в стране стало подниматься движение в защиту тех мало-мальских демократических свобод, которые были завоеваны в годы "оттепели", против "отката" к сталинскому прошлому; оно получило название "диссидентства" (от латинского "dissidens" - несогласный, противоречащий, инакомыслящий). В силу ряда причин ядро диссидентского движения составили литераторы.

Подлинным началом диссидентства как общественного движения, вероятно, можно считать реакцию на затеянные властями в 1965 и 1966 годах суды над литераторами - Иосифом Бродским, обвиненном в тунеядстве, и Андреем Синявским и Юлием Дациэлем, обвиненным в антисоветской пропаганде. Задуманные для устрашения непокорных, они превратились в обвинение режиму. Впервые за многие годы, кроме голосов, угодливо вторящих обвинению, зазвучали голоса в защиту обвиняемых - и они не были малочисленны. Благодаря тому, что стенографические записи вели на судебных заседаниях Фрида Вигдорова, известная детская писательница, Мария Розанова, жена Синявского, и их добрые помощники, стали известны и выступления общественных защитников на процессе Бродского (В. Адмони, Е. Эткинда), и последние слова подсудимых, не признавших свою вину. Практически все это носило беспрецедентный характер: и достойное поведение подсудимых, и рождение института общественных защитников, и неофициальные стенографические отчеты - такого не было ни на одном политическом процессе за минувшие сорок лет.

В сущности, так родилась новая публицистика. Ее своеобразие определяется правозащитным пафосом, отсюда наиболее характерные и в высшей степени специфические жанры этой публицистики - открытое письмо (чаще всего - коллективное), последнее слово на суде, выступление общественного защитника, стенографический отчет с судебного заседания. Эти тексты, размноженные на пишущих машинках и тайно распространяемые по всей стране, стали началом так называемого "самиздата". В дальнейшем возник самиздатовский журнал "Хроника текущих событий", в котором печатались материалы о нарушениях прав человека.